Кефаль билана

Кефаль биланаЯ до сих пор не понимаю, для какой аудитории я тут пишу. С одной стороны, редакторы портала говорят, что они с восторгом обсуждают мои колонки, но редакторы всегда умнее своих читателей на пару порядков как минимум. А что читатели? Мне интересно, кто они, эти мои читатели? Перед кем я мечу тут свой бисер?

Нет, я всерьез пытаюсь представить себе человека, который заходит на этот сайт, чтобы сначала отдать свой голос за творческие достижения Димы Билана, потом принять участие в литературном конкурсе, который проводит «продолжающая свою писательскую карьеру» Юлия Бордовских, попутно насладиться эксклюзивным клипом от виджея Арчи, а потом отправляется на мою страничку, чтобы погрузиться в исследование социального феномена кидалтов. Что должен представлять собой такой занятный гражданин? Или это все разные граждане? Одни приходят голосовать за Билана, другие – почитать меня?

Тогда мне проще. Потому что ни за что я не хотел бы писать для тех, кто хоть как-то может допускать, что у Димы Билана могут быть творческие достижения. Потому что творчество – напомню тем, кто забыл, как его определяла когда-то Анна Андреевна, – есть процесс переработки дерьма в сливочное масло. То, что получается на выходе у Билана, может быть, и масло, но на мой вкус оно никак не сливочное.

Чтобы вы понимали, что на самом деле представляет собой этот процесс, расскажу одну историю. Она, в общем-то, известна, но для голосующих за творчество Билана скорее всего будет в новинку. Гуляет, короче, эта самая Анна Андреевна по пляжу Евпатории с неким Н. Г., который клянется ей в вечной любви и делает это уже не первый раз, и делает пылко, на грани сердечного припадка. Вдруг Анна Андреевна замечает выброшенные на берег тела двух мертвых дельфинов, на мгновенье о чем-то задумывается и просит Н. Г. навсегда покинуть ее и вычеркнуть из своей жизни. Н. Г. едет в Париж и бросается с горя в грязные воды Сены. Отдыхающие на берегу принимают Н. Г. за бродягу, вытаскивают из воды и сдают в полицейский участок.

Описанное событие представляет собой классический пример деструктивного поведения тинэйджеров (обоим было лет по шестнадцать или около того), переживающих типичную для их возраста перестройку гормональной сферы организма. Понятно, что это событие должно было остаться исключительно в полицейских хрониках газет местного значения, если бы после него Анна Андреевна не написала бы строчки, от которых и сто лет спустя, замирает от восторга сердце:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки…

Именно так из «сора» жизни вырастают стихи, «не ведая стыда». Это называется творчеством.

Теперь мой вопрос всем голосующим за «творчество» Билана и случайно залетевшим на мою страницу: есть ли у кого какие соображения насчет того, о ком шла речь в рассказанной истории? Кто такие, эти Анна Андреевна и ее страстный ухажер Н. Г.? Что-нибудь забрезжило в ваших мутных головах?

Если вы полагаете, что речь идет об Ахматовой и Гумилеве, то вы полагаете верно, но тогда я ни за что не поверю, что вы в здравом уме и при свободной воле будете относиться к Билану, как к человеку, способному на творчество. Хотя, возможно, у вас элементарная обсессия, потому что, например, вас привлекает билановский голый торс в сочетании с «кефалью» на его голове.

Кстати, без ерничанья, самым большим достижением Билана я считаю популяризацию этой самой прически – «кефали». Это когда коротко на висках и макушке, и длинно на шее. Мне рассказывали, что этот стиль копируют молодые провинциальные модники и в региональных парикмахерских он известен как прическа «поддимубилана». Но все же правильно было бы называть его mullet (что и есть «кефаль» по-русски) – именно так называют его в том мире, где вообще не подозревают о существовании Билана. Название родилось из легенды о том, что якобы еще в XIX веке рыбаки на севере Франции, отправляющиеся в море за кефалью, отпускали сзади шевелюру, чтобы держать шею в тепле.

Так вот, мне по душе эта «кефаль», потому что такую носил, например, Том Джонс, когда только начинал, и еще так стриглись по молодости Майкл Болтон и Фил Коллинз.

Но все же «кефаль» – это атрибут глэм-рока 70-х, и с нею ходит Джонатан Риз-Майерс в фильме «Бархатная Золотая Жила». Он изображает там молодого Дэвида Боуи в его бытность Зигги Стардастом, когда все эти блестки, перья, шик, гламур и светские истерики выражали бунт реальных героев против унылости и пошлости обывательского мира, того самого, на который вещает последние пятьдесят лет «Евровидение» со всеми его мнимыми героями.

В «Бархатной Жиле» между Риз-Майерсом и Макгрегором происходит примечательный диалог. Воспроизведу его по памяти:

– Мы хотели изменить мир. А изменили лишь себя.

– А что тут не так?

– Ничего. Если не смотреть на мир.